Inna (karial) wrote,
Inna
karial

Oсень началась.


Это лето заканчивается, когда начинает тянуть сухим, горьковатым холодом и приходится в первый раз закрывать на ночь окно. А осень начинается, когда чувствуешь, что пора включить отопление. Но слишком поздно чувствуешь, перебравшись из-под пледа в кабинете под непрогретое одеяло в спальне наверху. Надо вновь вылезать на холод, и еще бежать вниз по лестнице, на второй этаж, к термостату. Лучше греться друг о друга, вжимаясь и сворачиваясь, как обезьянки в стае, и клятвенно обещать, что вот завтра мы точно, непременно, обязательно вспомним вовремя.

И еще сны осенью снятся – другие сны. В них есть сюжет, он успевает развернуться, переплестись и до будильника закончиться. Сюжет не востановить утром, но помнишь пару линий, и что все спаслись, но почему-то грустно. И еще был во сне человек, с которым не говорили девять лет, да и вряд ли когда-нибудь снова поговорим. Не от того, что далеко или не о чем, а потому что общая глава жизни вроде кончилась, а новую открывать опасно, да и не к чему. А просто так говорить о том, о сем, после стольких лет получается что-то вроде официальной биографии на сайте конференции или аппликации на займ в банке. Но зато замечаешь, что улыбаешься от того он в твоей жизни был, и что где-то есть, что могло все закончиться хуже или не закончиться вовсе.

И утро осенью холодное, яркое, невозможно-ясное. Есть час до выезда в Манхэттан - представлять агенству требования к рекламной кампании на будущий год. Это непременный атрибут осени – новая реклама. Как покупка осеннего гардероба – уже знаешь, что будешь выбирать, сравнивать не все сразу в дело пойдет, иногда подождать надо месяц-другой. Но уже можно приложить, сопоставить. И привыкаешь к рекламе, как к костюму из прошлогодней коллекции. Это только первый номер первого журнала с новой рекламой ждешь – потом все одно.
Но наступает год, когда перестает радовать и сам процесс выбора. Надоедает объяснять новым партнерам и корпоративным бюрократам специфику научной аудитории, знаешь уже кивки, и обещания, и как оно дойдет до дела. Все равно через год - очередному, на ранг выше, разжевывать («Вы развились в крупный бизнес, мы перевели на проект старшего партнера фирмы»).

Но пока есть час времени подготовить «Цели и стратегию». Все-таки мне встречу открывать, надо бы основные три-четыре мысли заложить перед тем, как мои ребята их совсем накроют ньюансами документооборота по клиническим испытаниям исовмещением генетичских данных с фенотипом. Только не охота с чартами возиться. Тянешь эль-грей из кружки с четыремя котами, думаешь, надо же, кто всплыл, позвонить что ли, когда в гости приеду, если в гости приеду, если вдруг в гости соберусь. Интересно как он, хотя, в общем, и не очень, вдруг очки на линзы сменил, или еще как по-другому выглядит. Лучше я его как во сне помнить буду, пусть таким и приходит, как на кухне на Юго-Западной.

И еще осенью пробки по дороге в Манхэттан начинаются. То ли отпускники возвращаются в Нью-Йорк, то ли ремонт Меррит-Парквей спешат до снега закончить. И пенсионеры с оранжево-зелеными флоридскими номерами на бамперах в теплые края потянулись, столько флоридских номеров вокруг. Вон, еще один справа... Не то, чтобы стоишь, но передвигаешься рывками, с первой передачи на вторую. Дворжак по каналу NPR кончается, про Ирак мне не интересно. А еще эти строчки в голове вертятся, я и из-за них поп-музыку слушать не могу, не попадаю в ритм. «Я тебя попрошу досмотреть мои русские сны...», «Я тебя попрошу...» Переключила на диск, в выходные старого Визбора поставили, я редко СД меняю.

И вдруг вот оно, выстроилось – прямо перед съездом на 87-ую, чуть знак не пропустила. Я же искала вчера в бумагах выписку из диплома, вытащила коробку. Распечатка стихов десятилетней давности, пластиковая папочка с картинкой-фонариком и золотой надписью «Рига». Я их и не писала с тех пор, последнее в распечатке. Бросила в чемодан перед отъездом, архив, память, даже не знаю что более – стихи или «Рига». Она у меня в столе годами жила, во втором ящике справа, под рукой....Стопка рукописных черновичков на гостиничных блокнотах, дискета с выборкой. Распечатка – потому что кто его знает, какой версии софт будет на компьютере, когда я соберусь с духом вставить ее, эту дискету.

П.
Я тебя попрошу досмотреть мои русские сны.
Все равно захлебнувшись подсоленной пеной цейнота,
Опоздаешь, проспишь, перепутаешь время отлета,
И меня не проводишь из холода этой страны
До стеклянной стены.
Ты последний из стаи и рода.

А еще, посмотри, ты последний на снимке у школы,
Там, где лица одно за другим исчезают на фото,
Только мраморный фон, только мы среди белого фона,
Убери эту рамку – и поле готово для взлета.
И финальными титрами выплывет слово «отъезд»,
И единств театральных не в силах отвергнуть каноны,
Для иллюзии общего действа звенят телефоны,
Но единство времен разрушается дальностью мест.

Но я смею просить: досмотри мои русские сны,
Не меняя ключей от замка и пароля на входе,
Разгреби этот хлам, этот мусор из старых мелодий,
Воссоздай эту форму по острым значкам кривизны!
Я не верю, дружок, будто мы начинаем с нуля,
От последнего кадра на прежде отснятой кассете.
В новый срок – видит бог – я не жгла своего корабля,
Он размок и потек, как положено ветхой газете.

Но крошатся слова, под руками крошатся слова.
Я не буду звонить, чтобы просто сказать: я жива.
Дотяни до весны. Досмотри мои русские сны,
Чтобы где-нибудь ждал «тот ручей у янтарной сосны»...

Девяносто четвертый год стоит. А я ведь и не уехала до конца девяносто шестого вслед за мужем, я еще и не знала своего мужа осенью девяносто четвертого.

П в самом деле опоздал в аэропорт, думал проводить –сюрприз - в очередную командировку, то ли в пробке застрял, то ли в конторе, то ли просто придумал. Неважно теперь – да и тогда, кажется, важно не было. Потом он слал мне смешные факсы, и подписывал прозвищем и картинками, а горничная не успевала приносить их в номер, я выграбала легкую венгерскую мелочь на чаевые, вся тумбочка была завалена тонкими рулончиками факсов.
Не виделись с девяносто четвертого, и я действительно не люблю звонить.

Вечером мы наконец включили отопление, но сначала муж отвинчивал крантики у батарей и сцеживал воду. Это называется bleeding, как рана из которой кровь. Из батареи, конечно, не кровь – вода бежит с пузырьками воздуха, пузырьки остаются с лета, тормозят нагрев....

Кот, конечно, вертелся под ногами, небескорыстную помощь предлагал, и муж намекал ему, что я тоже умею выдавать лакомство из голубой баночки “Treats”, надо только меня из кабинета выманить. А я шкаф в кабинете разобрала, переложила старые папки на самый вверх, где не достать без лестницы.

Пора убирать лишнее – осень началась.
Tags: poems, story
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 25 comments